Роза Парацельса в контексте IV-го евангельского собора

Всем привет!

Хочу поделиться еще некоторыми мыслями. Навеяны они двумя обстоятельствами: участием в IV евангельском соборе в Питере и прочтением рассказа Борхеса Роза Парацельса. Некоторые участники собора критически, на мой взгляд не без оснований, отнеслись к стремлению влиять пытаясь при это оправдать некий позитивный вид влияния. Вот тут мне стало как-то грустно, а как собственно определить, что влияние позитивное. И хотелось бы рассмотреть этот вопрос не с позиции влияющего, а с позиции, мягко сказать, того, кому предлагают попользоваться влиянием. Вот как бы мне хочется, чтобы на меня повлиял кто-то. Как разбираться в этом рынке влиятелей? Подозреваю, что мне сейчас предложат кипу солидных трудов по этому вопросу, а потом по промывке мозгов и управлением массовым сознанием. А там, кстати, до "масонства" рукой подать. Но я не об этом. Я о другом. Я о желании попадать или не попадать под влияние. Вот в этом-то контексте я и прочел на досуге короткий рассказ Борхеса.

Пару моментов. В этой истории и ученик нуждался в учителе и учитель нуждался в ученике. При чем каждый из них не просто нуждался в каком-нибудь ученике или учителе. А в объекте с заданными параметрами. Ей! Так что учитель-ученик это не просто субъект-объект, а скорее субъект-объект в зависимости от системы координат.

Далее поразительно. Ученик, вернее претендент, дабы не попасть в руки шарлатана, подготовил свой тест - воскрешение розы. Так что учитель становится объектом, а ученик субъектом. И как-то странно выглядит заявление учителя: "Ты слишком доверчив. Я не нуждаюсь в доверчивости. Мне нужна вера". Позвольте, но ученик вообще-то не очень-то и доверчив. Вон и контрольный тест имеется и понимание, что ученичество - дело добровольное. 

Возникает вопрос, что есть доверчивость, а что есть вера. Чем они друг от друга отличаются? Наверное, ничем. Только лишь время дает основания, в ретроспективе, делать окончательный вывод, верил я или просто был доверчив. А это значит, с возрастом сложно верить, потому что страшно быть доверчивым. Однако, продолжать верить в то, во что "привык" верить не есть ли простая доверчивость своему опыту? Ведь именно так ведет себя ученик. Он недоверчив, предлагает тест, потому что верит в существующую систему оценки. Не так ли же и христиане, привыкнув верить, что добро должно влиять, занимаются оправданием христианского влияния. В состоянии ли мы сегодня отказаться от соблазна влиять, для того, чтобы продолжать творить? И если "ученики" уйдут, будем ли мы продолжать работать над восстановление, воскрешением распадающегося, разрушенного?

Я подозреваю, что без покаяния это не возможно. Нужно изменить свое мышление. Отказаться от власти, от притязания на свою собственную исключительность и правоту. Зачем нам чья-то доверчивость? А если мы за веру, то ведь к нам, христианам, оно имеет косвенное отношение. Она ведь существует, как и мышление, вне зависимости от нас.

Искушения длиною в жизнь

Привет, чтецам блога!
Рад вновь вернуться после ДОЛГОГО молчания. Почему так долго? Даже и не знаю. В любом случае, рад снова поделиться своими размышлизмами, как были однажды названы мои заметки в одном из комментариев. О чем сегодня. О себе любимом, о своем, конечно. Поразительно, что текст, даже если он личностный, живет своей жизнью. И в каком-то смысле мне уже принадлежать не будет. Так что если кому-то поможет развивать дальше мысль, милости прошу.

В общем, я сегодня о внутреннем борьбе-вопросе, ЗАЧЕМ ЖИТЬ? Сегодня ехал за рулем, думал о разных там житейских проблемах и задал себе вопрос. Когда же будет мне счастье, когда бытовуха перестанет грызть? Здесь ухмыляться не стоит, умно это или не умно, но подобные вопросы с неким глубоким вздохом приходит многим. Пришло это и ко мне. Ну так… Задаю себе вопрос, ну вот, Руслан, если бы ты нашел ОГРОМНУЮ сумму денег, скажем с семью нулями, да еще и в евро, было бы тебе тогда счастья. Сам себе честно ответить я на этот вопрос так и не смог. Ну, просто потому, что ведь огромная радость приходить в преодолении каких-то преград. А деньги ведь ускоряют процессы и упраздняют какие-то преграды. Тогда пришла странно-страшная мысль. Что собственно жизнь есть преодоление преград. И как-то грустно мне стало, что жизнь моя не очень-то в этом смысле отличается от жизни любого животного. Хочется ведь в истории след какой-то, хоть и микроскопический, оставить. Здесь уместно вспомнить комментарий Сергея Борисовича Переслегина по поводу трех искушений Христа в пустыне, который я услышал во время IVго евангельского собора в Питере на прошлой неделе. По его мнению, искушение приобрести все царства не есть искушение властью, а искушение историей. Т.е. желание войти в историю, сделать что-либо для того, чтобы оставить в истории след является не чем иным, как искушением, хотя и более глубоком, чем власть, но все-таки чем-то не очень-то приемлемым. Почему? Мне не совсем понятно, так же как и не понятно, что плохо в стремлении к власти.

Здесь я склонен вспомнить слова К.С.Льюиса о том, что чем сильнее бог, тем страшнее выходит из него демон. С первыми двумя искушениями власть и история дело может так и обстоять. Иисус, согласно евангелиям, имел власть над физическими явлениями вплоть до того, что превращал воду в вино, успокаивал бурю, ну и соответственно мог камень превратить в хлеб. Но он не воспользовался этой властью, равно как и не воспользовался своей властью уничтожить тех, кто распинал его. Почему? В чем подвох? В чем подвох, когда я сегодня могу воспользоваться «властью», которой обладаю. И почему в одном случае Иисус использует свою власть, чтобы доказать, что он – посланник от Бога (первое чудо, согласно евангелию от Иоанна), а  в другом случае, это считается искушением, т.е. опасностью или возможностью согрешить (что это вообще означает тоже большой вопрос). Почему в одном случае спасение человечества, создание церкви означает выполнить свое мессианское предназначение, а в другом – вновь искушение?

Еще более сложно мне, как человеку, находящемуся под явным влиянием пиетизма, понять смысл третьего искушения. С чего это доказательство своих близких отношений с Богом (что это означает вновь надо бы разбираться) является искушением, попыткой восстания против Бога? С чего это право на обещание 90го Псалма заботы Ангелов о нем является искушением против Бога? Единственный пока ответ напрашивается. Все определяется из задачи, которая стоит перед человеком. Вроде как бы и использование власти, и желание оставить след в истории и близкие отношения с Богом является неплохими сами по себе. Все эти цели тоже неплохи. Но использование их для других целей могут стать страшным оружием. Здесь придется в каком-то смысле согласиться  с воинствующим атеистом Кристофером Хитченс о том, что религия является ядом, отравляющим жизнь общества. Плохо когда какой-то духовный лидер говорит, мол, Бог мне открыл то-то и то-то, вперед ребята, на освобождение гроба Господня. Плохо когда родитель пользуется своей властью и подавляет членов в семье, оправдывая домашнее насилие своей ответственностью за семью. Плохо когда желанием оставить след в истории делаются перевороты и массовые убийства. Плохо! И кажется, к моим первоначальным размышлениям о миллионах все это не имеет никакого отношения. А разве желание заработать, создать что-то великое, воспитать хороших детей, сделать карьеру, достичь счастья не являются также отличным материалом для аморального поведения? И чем ценнее стремление, тем страшнее его последствия. Хочешь быть маленьким, больше шансов стать большим. Может быть миллионы людей, незаметных, невеликих и есть великие. Жизнь значима не после великих достижений, а именно сейчас, когда каждый из нас делает ПРОСТОЕ дело, не подвергаясь искушению ВЕЛИЧИЯ. Всем хорошего дня и радости в жизни!

Миссия Церкви и вовлеченность членов церквей: опыт церквей Центральной Азии в период 1991-2011

Введение

Изменение религиозной парадигмы на территории Средней Азии берет свое начало задолго до обретения республиками региона статуса независимых государств. Начало нового отношения к религии было связано с празднованием тысячалетия крещения Руси в 1988 году.[1] Празднование, безусловно, в большой степени имело значение для республик европейской части Советского Союза. Но, так или иначе, отголоском имело свое влияние и в республиках Средней Азии. Ко времени обретения независимости республиками Советского Союза население Средней Азии, как и всего СССР, было заполнено различного рода предложениями по духовным практикам. Большей частью населения эти практики воспринимались как новшество, не смотря на то, что некоторые из них имели очень долгую историю (Христианство, Буддизм или Ислам). Общины различных религиозных конфессий наполнились прихожанами, которые практически не имели никакого религиозного опыта и были открыты к различным практикам и не обременяли себя жесткими доктринальными концепциями. Это касается в первую очередь и евангельских церквей. Множество из них были организованы иностранными миссионерами, которые вместе с Евангелием привносили и культурные элементы, свойственные странам, из которых они прибыли. Общины, которые были основаны при Советской Власти или даже до нее, претерпели значительные изменения. К примеру, моя родная община к середине восьмидесятых насчитывала более 1000 прихожан. К моменту обретения независимости численность общины значительно сократилась, в результате массовой эмиграции европейской части населения. К 1993 году община сократилась в пять раз и составляла 250 человек, почти третья часть, из которых были прихожане, ставшие членами церкви в период с 1991 по 1993 года.  Такая картина типична для многих исторически сложившихся в условиях атеистического Советского Союза церквей.  Таким образом, в первые годы обретения независимости республиками Средней Азии, евангельские церкви региона были наполнены двумя типами людей, которые, возможно, различались по степени и характеру вовлеченности в религиозную практику евангельских верующих.

Поскольку евангельские церкви стали наполняться людьми с различным духовным прошлым, возникали вопросы самоопределения. Возникали с новой силой. Появлялись вопросы, которые уже не удовлетворялись старыми заготовленными ответами. Это касалась как догматических вопросов, так и практических вопросов церковного устройства. Миссия по достижению людей не представляла собой сложной задачу. С провозглашением гласности и реальной свободой совести, для церквей не представляла особой сложности при поддержке западных миссий и христианских организаций привлекать новых людей в церковь.  Сложность, с которой столкнулись евангельские церкви, заключалась в неготовности поместных церквей к такому наплыву неофитов. Это вынуждало церковное руководство и руководство различных объединений и христианских союзов снова отвечать на вопрос, кем мы являемся. Решение это задачи позитивно было достаточно сложным делом для поместных церквей. Поэтому практически все евангельские церкви шли по пути наименьшего сопротивления, отвечая на вопрос, кем мы не являемся. Как результат, девяностые годы XX столетия отмечены перманентным размежеванием среди различных евангельских деноминаций на территории Средней Азии. Этого искушения не избежали новые, так называемые миссионерские, церкви. Отвечая на вопрос, кто мы есть и кто мы не есть, поместные церкви и союзы решали задачу самоопределения в двух плоскостях: доктринальной (теоретической) и управленческой (практической). Для решения этой задачи главную роль играло христианское (духовное) образование. Однако, в первые годы третьего тысячелетия, когда огромный поток новообращенных в церкви заметно убавился, на повестку дня для церквей стал вопрос о соотношении себя с Исламом, который с каждым годом явно увеличивал и углублял свое влияние в регионе. Методология поиска ответов на эти вопросы прямо или косвенно была взаимосвязана с мотивацией верующих внутри церквей. Рассмотрим эту взаимосвязь последовательно обсуждаемым вопросам.

Доктринальное самоопределение и мотивация евангельских церквей

Доктринальное самоопределение безусловно связано с использование текстов Св. Писания. Однако, процесс селекции текстов на первостепенные и второстепенные, или определения доминирующих текстов связано с внутренней традицией церкви и культурным контекстом. [2] Другими словами, то кем мы являемся и в каких вопросах-переживаниях мы живем определяет то, как мы читаем и воспринимаем Св.Писание.

Существовавшие на момент обретения независимости республиками Средней Азии евангельские церкви, так или иначе, имели общую историю во время советского союза. Церкви различных деноминаций (баптисты, пятидесятники, менониты, евангельские христиане) существовали под  крышей ВСЕХБ. И хотя имели самостоятельную историю, так или иначе перед лицом атеистического государства часто представляли собой во многом схожие концепции, оказывая друг на друга доктринальное влияние. Так баптисты в среднеазиатском регионе исповедуют пацифизм находясь под влиянием менонитского движения. В то время, как менониты, всегда жестко стоявшие на позиции независимости поместной общины, образуют союз менонитских церквей. Даже те общины, которые по разным причинам не входили во ВСЕХБ, имели в советское время тесные контакты. Например, между лютеранами-пиетистами и баптистами в Киргизской ССР были настолько тесные взаимоотношения, что одни и те же люди занимались оформлением Домов Молитв как для одних, так и для других. Проводились совместные программы и празднования церковных праздников. Это в первую очередь было и связано с этническим представительством русских немцев в обеих деноминациях. Подобным образом проводилась, на поверхности не заметная, работа по печати духовной литературы между регистрированными и нерегистрированными баптистами. Данная ситуация взаимодействия между разными деноминациями позитивно отражена в изданном ВСЕХБ в 1989 году Истории Евенгельских Христиан-Баптистов в СССР.[3]

Безусловно, разногласия и горячие дискуссии между деноминациями существовали, в особенности с теми, кто не входил в официальные союзы. Ко времени распада Советского Союза, практически все деноминации, включая и тех, кто входил в Союз, пошли по собственному пути развития. Возник отдельный Союз Христиан Веры Евангельской (Пятидесятники), который чуть позже разделился на умеренных пятидесятников и Ассамблею Божию.  Вопрос видимого единства был решен отрицательно. Влияние же на отдельно взятые деноминации теперь уже оказывали доноры тех или иных союзов.

Появление новых деноминационных структур (таких как, харизматическое движение, пресвитериане, методисты) сопровождалось теми же процессами, что и в уже существующих на территории Средней Азии деноминациях.  Доктринальное самоопределение поместных церквей связывалось с традицией церквей-доноров. Другими словами в девяностые годы доктринальные вопросы деноминаций сопровождались двумя процессами: укреплением связей с церквями-донорами и ослаблением связей с церквями других деноминаций, представленных в регионе.[4]

Эти процессы касались и отдельно взятых евангельских верующих, перед которыми также возникали новые вопросы. Часты были случаи, когда члены одной семьи представляли различные деноминации. Баталии по достижению неверующих членов семьи сопровождались борьбой по убеждению тех членов семьи, которые находились в других деноминациях.  В девяностые годы в Средней Азии миссия евангельских верующих по завоеванию людей для Христа выражалась в завоевании людей в свои деноминации. Результатом таких неистовых миссионерских кампаний нередко были разочарования и конфликты, и, как следствие, сомнения в правильности выбранной линии выполнения Великого Поручения или же снижением заинтересованности в выполнении миссии. Другими словами, чтобы избежать конфликтных ситуаций евангельские верующие естественным образом сбавляли свой интерес в деле благовестия народам Средней Азии.  Ценности отдельно взятого члена церкви входили в противоречие с ценностями общины. Чтобы разрешить это напряжение, необходимо было выбрать смещение в ту или иную систему ценностей. Например, «открытое благовестие» среди родственников-мусульман приводило к конфликтам и как следствие к разрушению родственных связей. Новообращенный стоял перед выбором либо продолжать проповедовать в том же духе и потерять все дружеские отношения с родственниками, либо искать иной, приемлемый, завуалированный способ делиться своей верой с родственниками. Статистических данных о том, какое решение принимали новообращенные в таких случаях не существует, но что их большинство – очевидно.

Вместе с традициями, как было уже сказано, на доктринальное самоопределение поместных общин оказывало огромное влияние и культурный контекст. Это ярко выражено среди образованных национальных киргизских, таджикских, казахских и узбекских церквей. Для представителей одной национальности, не смотря на то, что они принадлежали разным христианским традициям, гораздо легче было договориться. Чаще всего это происходило по принципу большинства. Возникали различного рода встречи этнического уровня, когда участники могли выражать свое отношение по тем или иным вопросам, основываясь как бы на своей этнической ментальности. Безусловно, эти вопросы касались больше церковного устройства, нежели доктрин. Но нередко это касалось и доктринальных вопросов. К примеру, вопрос кальвинистких, эсхатологических взглядов, отношения к проявлению сверхестественных даров мог решаться среди этнических киргизов параллельно тому, как решался эти вопросы внутри деноминаций, которые они представляли. Это приводило к возникновению конфликтных ситуаций внутри деноминаций и в тоже время укреплению межденоминационных связей по этническому признаку. Яркий тому пример выход целого ряда этнически-киргизских церквей из Соза ЕХБ и ассимиляция их с другими деноминациями в 1999 году.

Подобного рода конфликты и размежевания вызывали не только настороженность среди евангельских верующих, но и снижали их личную вовлеченность в процессе укрепления и расширения своих собственных деноминаций. Это ослабляемый межденоминационными конфликтами интерес снижался и в результате действий жестких структур и систем управления внутри деноминаций.

Церковное устройство и мотивация евангельских церквей

Практически все сформировавшиеся в 90-е годы самостоятельные деноминации в организационном плане представляли жесткие иерархические структуры. Даже на первый взгляд свободное по своей заявке харизматическое движение представляет собой не менее централизованную и жесткую структуру, чем исторически сложившиеся союзы. В таких системах большая часть проектов движется по проекции сверху вниз. Не смотря на то, что церкви, хотя и в различной степени, заявляют о необходимости каждому верующему развивать свои духовные дары и природные способности, на практике руководство обеспокоенно поиском лидеров под соответствующее служение. Скажем, появилась необходимость развивать социальное служение.[5] Руководство деноминаций организовывает обучающие семинары, конференции, задача которых рекрутировать волонтеров для данного служения. Масштабы такого рекрутинга могут варьироваться от небольшой поместной церкви до межгосударственного (в рамках Средней Азии) внутриденоминационного движения.  

Оставим за рамками этой статьи обсуждение вопроса мотивов в руководящей среде при определении необходимости включения в церковные программы того или иного служения или проекта. Гораздо важней для нас выяснить, как реагируют простые верующие на инициативы и возможно ли увидеть взаимосвязь между формой презентации инициативы и реакцией на нее. Если опираться на концепцию иерархии потребностей Абрахама Маслоу, то инициация проектов или служений со стороны руководства не что иное, как предложение, которое может удовлетворять или не удовлетворять потребности прихожан. В этой связи не стоит отделять саму инициативу от структур и систем, в которых она инициируется. Другими словами, успех проекта зачастую зависит не от самой идеи проекта, а скорее определяется системой, в которой этот проект реализуется.

Обычный верующий так или иначе обладает некой потребностью, которая определяет его заинтересованность в тех или иных мероприятиях. Если данная инициатива может помочь человеку в удовлетворении его потребности, например, в принятии, то он скорее отреагирует на нее положительно. Если же инициатива не удовлетворит его потребности, например, безопасность, он отнесется к ней безынициативно.  В результате спущенная сверху инициатива на своем пути встречает своих приверженцев, оппозиционеров или безразличие. Так сверху спущенная инициатива нередко цементирует уже возникающие внутри деноминационной структурные связи и играет своего рода катализатором для выделения среди членов церкви «овец» и «козлов». Другими словами, инициатива, спущенная сверху вниз дает мало возможностей для реализации потребностей тех членов церквей, которые длительное время не могут себя реализовать в общине. Например, проект по насаждению новых церквей зачастую спускался как видение сверху вниз. Если при формулировке проекта обычный прихожанин не знал, каким образом этот проект может помочь реализовать ему собственные потребности, то он чаще оставался в стороне. Если же у него или нее было четкое понимание, что участие в проекте сможет ему помочь решить проблему принадлежности и любви, то он незамедлительно, в зависимости от возможностей и способностей, включался в реализацию проекта. Если же инициатива подчеркивало ее или его потребность, например потребность в безопасности среди исламского окружения, то сама инициатива и/или инициаторы вызывали эмоционально отрицательную реакцию. Это вновь вызывало конфликт, но необязательно конфликт внешний. Зачастую люди разрешали свой внутренний конфликт поиском социальной среды, в которой их внутренний конфликт разрешался. Это могла быть другая церковь внутри деноминации или за ее пределами или же дополнительный социум, в котором человек реализовывал свои потребности: работа, друзья, формальные или неформальные общественные объединения.

Очевидно, что формирование своей собственной церковной структуры или системы, так же как и доктринальной особенности, не только не решало проблему вовлечения прихожан в проекты, но и нередко выносило эту проблему на поверхность. Дистанция между вовлеченными и не вовлеченными евангельскими христианами становилась все яснее и отчетливее.

Христианское образование и мотивация евангельских церквей

На первый взгляд задача любого образования очевидна. Снабдить студента необходимым инструментарием для решения практических задач. На практике, как мы все знаем, образование ко всему прочему является площадкой для формирования идеологического поля. В советской школе идеологическое воспитание стояло на первом месте, обучение же профессиональным навыкам в своей массе являлось лишь частью идеологического воспитания: каждый советский человек должен работать, а не зарабатывать. Получив независимость от советской идеологии, учебные заведения в стране оказались в идеологическом вакууме. Надо сказать образование в государствах Средней Азии в девяностые годы находилось в состоянии растерянности с одной стороны и поиска своей собственной стези, с другой. Какие только эксперименты в области образования мы не пережили и все еще продолжаем переживать.

Подобная же картина происходила в среде евангельских церквей. В девяностые годы все евангельские деноминации получили предложения о различных образовательных программах различного разлива: от курсов по конкретно заданной тематике до катехизации членов церкви, от подготовки пасторов и миссионеров до обучения специалистов в области христианского образования и богословия. С тем же недостатком, что и в светской среде – недостаток своей собственной богословской школы. Вызвано это не в последнюю очередь и тем, что руководители разных уровней преимущественно сами испытывали недостаток  вобразовании и не совсем ясно могли ответить себе на вопрос, зачем церкви нужно образование. Единственный ответ, библейская школа, колледж или институт – фабрика по подготовки разноплановых служителей.

Итак, христианское образование в Средней Азии, как в прочем любое другое, является кузницей кадров. Какие именно кадры необходимы, определяют советы попечителей. Исходя из того, что в практически все евангельские учебные заведении в регионе готовят четыре группы людей (пасторов, миссионеров, лидеров детского и/или молодежного служения и лидеров музыкального служения) становится очевидным, что кадры готовятся без учета их мотивационных настроев. Главное, чтобы он был посвящен делу. Большая часть выпускников учебных заведений служат в церквях на волонтерской основе в виду экономических условий.  Если раньше миссии из-за дешевизны с одной стороны и огромной безработицы с другой, могли позволить содержать или привлекать огромное количество тружеников, то сегодня эти же миссии могут позволить финансово поддерживать ключевых людей.  Единственный способ привлечь необходимое число волонтеров наконец-то учитывать интересы самих волонтеров, в том числе и при их обучении. 

Поиск новых подходов

Мы рассмотрели все три аспекта развития евангельских церквей на территории Средней Азии с перспективы вовлеченности рядовых членов церквей в служение. Контекстные изменения ставят современные церкви перед серьезным выбором. Рост эмиграции, снижение числа вовлеченных членов церквей  в служения и проекты, резкое снижение количества студентов в духовных учебных заведениях – наиболее яркий перечень вызовов, которые является всего лишь результатом изменения ситуации в регионе. Экономические и социально-религиозные изменения в странах региона оказывают влияние на мотивационную составляющую поместных церквей. За что нужно быть просто благодарным Богу. Это действительно хорошо, что Бог сохраняет нас от того, чтобы евангельские церкви в регионе стали неким религиозным конвейером по деланию учеников Христа. Современные евангельские церкви вынуждены уйти от образа фабрик к образу лабораторий. Это возможно сделать как минимум в трех направлениях.

1.              Именно поместные евангельские церкви должны осознать свое право и ответственность для формулирования своего собственного локального богословия или, возможно, богословий. Они не должны быть отражением лишь западного стандарта, а скорее диалогом, поиском ответом на волнующие поместные церкви вопросы. Поэтому в основание богословских систем кроме деноминационых принципов, должна быть положена адекватность существующей в регионе социально-религиозной ситуации. На практике это означает, что все чаще должны подниматься вопросы, которые беспокоят местные сообщества, а не только всего мирового христианства. Поиск ответов на вопросы должен проходит в диалоге с христианскими богословиями и других континентов.

2.              Безусловно, образование и образовательные программы должны меньше уделять внимания стандартизации, навязанной западными богословскими учебными заведениями. Кроме кузницы кадров, местные евангельские учебные заведения должны стать лабораторией, которая может изучать и анализировать состояние поместных церквей в пространстве гражданского общества. Как результат, необходимы конечные продукты таких лабораторий в виде программ, идей, методик вовлечения обычных верующих, а не просто «подготовленных кадров».

3.              Структуры и системы должны рассматривать новые стратегические планы, задача которых не только и не столько выявление долгосрочных путей раскрытия человеческого ресурса для поддержания существующих религиозных институций. Основной задачей в существующей ситуации результатом разработанных стратагем  должны появиться сетевые структуры способные удовлетворять потребности как можно большего числа рядовых прихожан.

Вглядываясь в будущее, мы не должны забывать, что Господь творит что-то новое. Он Творец, Который сотворил людей с такой же способностью – творить. Именно в творческом процессе мы все сможем быть в полной мере вовлечены в Его миссию по отношению к этому миру.

---

[1] Mission in the Former Soviet Union, ed. Walter W. Sawatsky, Peter F. Penner, 2005, Neufeld, 94-98

[2] Robert J. Schreiter, Constructing Local Theologies, Orbis, 2005, 22-36

[3] История Евангельских Христиан-Баптистов в СССР, Москва, 1989

[4] Важно отметить, что установление взаимоотношений с донорами часто определялся не только ресурсными возможностями последних, но и наличием общих доктринально-церковных принципов. Поэтому нередки были случаи отказа сотрудничества с донорами из-за расхождения в доктринальных вопросах или менеджерской практике.

[5] Причины появления необходимости того или иного служения могли быть разными: от появления ресурсов для поддержания служения до получения инсайта в руководящей среде внутри деноминационной структуры.